Соображения США о применении силы против Ирана: геополитическая игра и хрупкий баланс на мировом энергетическом рынке.

На электронных экранах торгового зала в Лондоне кривая цен на нефть марки Brent в этот январский день 2025 года вычертила крутую дугу. Когда президент США Трамп намекнул в социальных сетях на возможные действия против Ирана, цены на нефть взлетели до 66 долларов за баррель, достигнув максимума с октября прошлого года. Однако всего через ночь, после того как Белый дом смягчил тон, та же кривая резко пошла вниз. Такие почти рефлекторные рыночные колебания раскрывают реальность, гораздо более сложную, чем кажется на поверхности: волнения на улицах Тегерана, политика балансирования на грани войны в Вашингтоне, стратегические расчеты Пекина и уязвимые звенья глобальных энергетических цепочек сплетаются сегодня беспрецедентным образом.

Иран: Энергетический гигант, преобразованный санкциями

Откройте любой современный учебник по энергетической геополитике, и Иран окажется той главой, которую невозможно обойти. Нефтяная история этой страны полна исторических парадоксов — она является одним из основателей современной нефтяной промышленности и одновременно самым стойким выжившим в условиях международных санкций.

От пика до санкций: сорок лет за кривой производства

В 1974 году Иран находился в центре мировой нефтяной карты. Добыча сырой нефти в 6 миллионов баррелей в день позволила этой стране Персидского залива прочно занять третье место в мире по добыче нефти, уступая только США и Саудовской Аравии, и даже опережая будущего энергетического гиганта — Россию. Эти данные, предоставленные аналитиком компании Global Risk Management Арне Ломаном Расмуссеном агентству AFP, рисуют картину ушедшей золотой эпохи.

Двойной удар исламской революции и американских санкций изменил всё. Согласно последней статистике ОПЕК, текущий дневной объём добычи в Иране составляет около 3.2 миллиона баррелей, что составляет менее половины его исторического пика. Однако эта цифра сама по себе обманчива — в отличие от Венесуэлы, которая также подвергается американским санкциям, инфраструктура нефтяной промышленности Ирана остаётся относительно неповреждённой, а технические возможности по-прежнему на высоком уровне. Что ещё важнее, страна обладает третьими по величине в мире разведанными запасами сырой нефти, что делает её фактором, который необходимо учитывать в любой долгосрочной энергетической стратегии, даже в условиях экстремального давления.

Преимущество низкой стоимости и стратегическая уязвимость.

Настоящая конкурентоспособность иранской нефти скрыта в структуре издержек. Ломан Расмуссен отмечает, что себестоимость добычи иранской сырой нефти может составлять всего 10 долларов за баррель, а на некоторых месторождениях даже ниже. Такое преимущество в издержках могут сравниться лишь с немногими странами, такими как Саудовская Аравия, Ирак, Кувейт и ОАЭ. Для сравнения, себестоимость производства в основных западных странах-производителях нефти, таких как Канада и США, обычно колеблется в диапазоне от 40 до 60 долларов за баррель.

Низкая себестоимость должна была обеспечить конкурентное преимущество, но под санкциями она, напротив, выявила структурную уязвимость иранской экономики. Доходы от нефти составляют более 40% бюджета правительства Ирана и около 80% экспортных поступлений. Такая чрезмерная зависимость делает режим в Тегеране крайне чувствительным к колебаниям цен на нефть — высокие цены являются экономической основой его существования, а ограничения на добычу не позволяют компенсировать потери от падения цен за счет увеличения экспорта. Эта дилемма стала особенно очевидной во время волны протестов в начале 2025 года: уличные беспорядки подорвали стабильность режима, а экономические трудности стали одним из ключевых факторов протестов, создавая порочный круг.

Восточный мост: стратегическая глубина энергетического сотрудничества между Китаем и Ираном

Когда западные рынки закрыли свои двери для Ирана, на востоке мира открылся другой путь. Ширина и гибкость этого пути переопределяют энергетическую геополитику 21 века.

НПЗ «Чайник» и теневая торговля

В 2025 году Вашингтон направил санкции в сторону независимых китайских нефтеперерабатывающих заводов — тех негосударственных нефтяных предприятий, которые называют «чайниками». Министерство финансов США обвинило эти компании в покупке иранской нефти, нарушая американские санкционные правила. Однако эта игра в кошки-мышки между санкциями и контрсанкциями раскрыла более глубокую реальность: энергетическое сотрудничество между Китаем и Ираном уже сформировало институционализированный механизм обхода.

Аналитическая платформа судоходных данных Kpler показала, что в четвертом квартале 2025 года Иран экспортировал в среднем 1.74 миллиона баррелей сырой нефти в день, и весь объем направлялся на нефтеперерабатывающие заводы Китая. Эти сделки обычно осуществлялись со значительными скидками — по оценкам, цена иранской нефти для Китая была на 5–10 долларов за баррель ниже базовой. Такая схема имеет стратегическое значение для обеих сторон: Иран получает критически важные валютные поступления, а Китай обеспечивает стабильные и дешевые поставки энергоресурсов.

Комбинация легкой и тяжелой нефти и замена цепочки поставок.

Иран привлекает Китай не только ценами, но и своими уникальными ресурсными преимуществами. Ломан Расмуссен отмечает, что Иран производит почти поровну легкую и тяжелую нефть. Такое сочетание продукции стало особенно ценным после 3 января 2025 года — в тот день вмешательство США в ситуацию в Венесуэле лишило Китай важного источника поставок тяжелой нефти.

Изменения в геополитике часто создают неожиданные стратегические возможности. Когда поставки тяжелой нефти из Каракаса прервались, смесь легкой и тяжелой нефти из Тегерана как раз заполнила пробел. Эта замена не идеальна — тяжелая нефть требует специального оборудования для переработки — но она обеспечила Китаю ценную устойчивость цепочки поставок. В Пекине явно осознают, что на фоне усиления противостояния между США и Ираном поддержание энергетических отношений с Ираном касается не только экономических интересов, но и стратегического минимума — энергетической безопасности.

Игра Трампа на грани войны.

Твиты президента США стали одним из самых чувствительных триггеров цен на мировом нефтяном рынке. Эта беспрецедентная взаимосвязь раскрывает определенные фундаментальные изменения в международном порядке в постпандемическую эпоху: драматизированное выражение внешней политики теперь получает прямую рыночную ценовую власть.

Слова как оружие: как рынок оценивает политическую риторику

Несколько дней в январе 2025 года идеально проиллюстрировали эту новую норму. В среду жесткие заявления Трампа по ситуации в Иране подняли цену на нефть Brent на несколько долларов; в четверг его твит о том, что убийства в Иране прекратились, вновь обвалил цены на нефть. Рынок в реальном времени, как кардиограмма, отражал малейшие изменения в риторике Белого дома.

Kpler, старший аналитик Хомаюн Фарахшахи дал меткое наблюдение по этому поводу: в последних американо-иранских напряженных отношениях в основном было много заявлений и позиций, а ответы Ирана всегда были тщательно рассчитаны. Осторожность Тегерана нетрудно понять — прямое противостояние с США может спровоцировать кризис выживания режима. Но эта осторожность также создает опасную иллюзию: Вашингтон может ошибочно оценить пределы реакции Ирана, полагая, что можно оказывать давление без ограничений, не вызывая крупномасштабного конфликта.

Тестирование красной линии и риски обновления

Стратегия администрации Трампа по иранскому вопросу демонстрирует явные противоречия. С одной стороны, она оказывает максимальное давление через политику максимального сдерживания, включая беспрецедентные меры, такие как санкции против китайских нефтеперерабатывающих заводов; с другой стороны, она сохраняет стратегическую неопределённость в вопросах военного вмешательства, не отказываясь от варианта применения силы, но и не давая чётких обещаний о защите.

Эта неопределённость сама по себе является стратегическим инструментом. Она затрудняет для Тегерана прогнозирование границ действий США, вынуждая иранское руководство проявлять большую осторожность при реагировании на внутренние протесты и управлении внешними отношениями. Однако неопределённость также несёт риск ошибочной оценки — когда обе стороны испытывают красные линии друг друга, вероятность непреднамеренной эскалации возрастает экспоненциально.

Фаррахшахи указал на два наиболее опасных сценария эскалации: во-первых, нападение Ирана на нефтяные объекты других стран в регионе Персидского залива, аналогичное атаке на объекты Saudi Aramco в 2019 году; во-вторых, попытку Тегерана заблокировать Ормузский пролив. Этот узкий водный путь ежедневно транспортирует 20% мировых поставок нефти, и любое нарушение немедленно вызовет глобальный энергетический кризис. Конфликт между Ираном и Израилем в июне 2025 года, длившийся 12 дней, уже послужил прелюдией — тогда цены на нефть взлетели до диапазона 80–85 долларов за баррель.

Тройная уязвимость мирового энергетического рынка.

Нынешнее противостояние между США и Ираном вызывает такую напряженность на рынке, потому что оно одновременно затрагивает три уязвимых точки глобальной энергетической системы: географические узкие места, резервные мощности и сбой механизма ценообразования политических рисков.

Ормузский пролив: незаменимый стратегический проход

В современной энергетической инфраструктуре существует немного таких незаменимых узлов, как Ормузский пролив. Ежедневно через этот водный путь, ширина которого в самом узком месте составляет всего 33 километра, проходит около 21 миллиона баррелей сырой нефти, что эквивалентно одной трети мирового морского нефтяного торгового оборота. Любое обсуждение возможной блокады немедленно вызывает панику, поскольку альтернативные маршруты либо отсутствуют, либо их стоимость настолько высока, что становится неприемлемой.

Трубопроводный транспорт не может заменить масштабы морских перевозок, а маршрут в обход мыса Доброй Надежды в Африке не только увеличивает время плавания на 15-20 дней, но и значительно повышает транспортные расходы. Что еще важнее, влияние блокады пролива быстро распространится на весь регион Персидского залива — даже если такие страны, как Саудовская Аравия и ОАЭ, смогут экспортировать часть сырой нефти через порты Красного моря, их общий экспортный потенциал будет серьезно ограничен.

Реальность и иллюзии резервных производственных мощностей

Теоретически, Организация стран-экспортеров нефти обладает определенными резервными мощностями, которые могут стабилизировать рынок в случае перебоев с поставками. Однако реальность гораздо сложнее теории. Данные 2025 года показывают, что фактические резервные мощности ОПЕК в основном сосредоточены в нескольких странах, таких как Саудовская Аравия, Объединенные Арабские Эмираты и Ирак, с общим объемом примерно 3-4 миллиона баррелей в сутки.

Проблема заключается в том, можно ли своевременно мобилизовать эти резервные мощности и доставить их туда, где они необходимы. Если конфликт в Иране приведет к закрытию Ормузского пролива, даже если Саудовская Аравия сможет увеличить добычу, сырая нефть не сможет попасть на мировой рынок морским путем. Хотя сухопутная трубопроводная инфраструктура существует, ее пропускная способность ограничена и не может полностью заменить морские перевозки. Что еще более тонко, основные страны-производители нефти могут не захотеть использовать стратегические резервы в условиях неопределенности — если конфликт может затянуться, рациональным выбором будет сохранение мощностей в качестве буфера.

Сбой в ценообразовании политических рисков.

Традиционно энергетические рынки учитывали геополитическую неопределенность через премию за риск. Однако нынешняя напряженность между США и Ираном выявила ограниченность такого механизма ценообразования. Когда риски одновременно включают смену режима, региональную войну и глобальные сбои в цепочках поставок, рынку сложно точно оценить вероятность и последствия.

Колебания цен в январе 2025 года выявили более глубокую проблему: рынок реагирует на политическую риторику, а не на реальные действия. Твит Трампа может мгновенно изменить цены на нефть, в то время как реальный уровень насилия на улицах Тегерана становится второстепенным фактором. Такой разрыв может привести к искажению распределения ресурсов — ценовые сигналы больше не отражают реальные фундаментальные факторы спроса и предложения, а скорее драматизм политической риторики.

Сценарий будущего: от ограниченного конфликта до региональной войны

Анализ потенциальных путей развития противостояния между США и Ираном требует выхода за рамки простых бинарных оценок. Реальная ситуация, скорее всего, представляет собой спектр, где между ограниченным сдерживанием и полномасштабным конфликтом существует несколько возможных промежуточных точек.

Сценарий ограниченного удара и его цепные реакции.

Наиболее вероятный сценарий — ограниченные военные удары США по Ирану, вероятно, по объектам Корпуса стражей исламской революции, ядерным объектам или ракетным базам. По мнению Фаррахшахи из Kpler, в этом случае цены на нефть могут быстро подняться до 80-85 долларов за баррель, что аналогично уровню, наблюдавшемуся во время ирано-израильского конфликта в июне 2025 года.

Но ключевая переменная заключается в способе ответа Ирана. Тегеран может выбрать асимметричное противодействие: нарушить работу нефтяных объектов в странах Персидского залива с помощью кибератак, атаковать базы США на Ближнем Востоке через силы-посредники или проводить провокационные действия в Ормузском проливе без полной блокады. Такой калиброванный ответ направлен на демонстрацию решимости сопротивляться, одновременно избегая предоставления США предлога для эскалации.

Экстремальное поведение в режиме выживания власти.

Более опасным сценарием является ситуация, когда иранский режим считает, что его существованию напрямую угрожает опасность. Исторический опыт показывает, что режимы, находящиеся в кризисе выживания, могут предпринимать иррациональные действия. Кризис с заложниками в 1979 году и война против судов во время ирано-иракской войны 1980-1988 годов демонстрируют модели поведения Тегерана под давлением.

В экстремальных ситуациях Иран может попытаться временно заблокировать Ормузский пролив, даже зная, что не сможет поддерживать это в долгосрочной перспективе. Сам этот жест может вызвать панику на рынках. Более скрытый риск заключается в том, что Иран усилит поддержку йеменских хуситов, поощряя их к проведению большего количества атак на энергетическую инфраструктуру Саудовской Аравии и ОАЭ. Атака хуситов на Абу-Даби в 2022 году уже доказала, что негосударственные субъекты также способны нанести существенный ущерб глобальным энергоснабжениям.

Стратегические дилеммы и выбор Китая

Пекин сталкивается с тонким балансом в этом кризисе. С одной стороны, Китаю необходимо поддерживать энергетическое сотрудничество с Ираном для обеспечения безопасности поставок; с другой стороны, он не хочет, чтобы эскалация конфликта между США и Ираном подорвала региональную стабильность и повлияла на морские пути инициативы "Один пояс, один путь".

Событие санкций США против китайских нефтеперерабатывающих заводов в 2025 году может стать переломным моментом. Если Вашингтон усилит вторичные санкции, Пекин может быть вынужден сделать более четкий выбор между соблюдением американских санкций и углублением китайско-иранского сотрудничества. Учитывая приоритет энергетической безопасности в стратегии национальной безопасности, Китай, скорее всего, выберет последнее, но будет использовать более скрытые механизмы сделок (например, бартер, расчеты в цифровой валюте), чтобы снизить риски.

Структурные изменения: новая логика энергетической геополитики

Нынешний кризис между США и Ираном — это не просто очередной цикл напряженности на Ближнем Востоке, он отражает структурные изменения, происходящие в глобальной энергетической геополитике. Три взаимосвязанные тенденции перестраивают основные правила этой сферы.

Первый тренд — расширение определения энергетической безопасности. Традиционно энергетическая безопасность в основном фокусировалась на рисках перебоев в поставках. Но теперь она всё чаще включает безопасность платёжных систем (например, уклонение от санкций в долларах), диверсификацию транспортных маршрутов (например, снижение зависимости от Ормузского пролива), а также устойчивость цепочек поставок (например, создание стратегических запасов и сетей альтернативных поставщиков). Китай, диверсифицируя поставки, инвестируя в инфраструктуру трубопроводов и развивая торговлю нефтью в юанях, строит архитектуру энергетической безопасности, параллельную системе, доминируемой Западом.

Второй тренд — это глубокая интеграция энергетики и цифровых технологий. Атаки беспилотников на нефтяные объекты, кибератаки на системы управления, использование цифровых валют для обхода санкций — сценарии, которые ещё десять лет назад относились к научной фантастике, теперь стали обычными инструментами энергетической геополитики. Демократизация технологий позволяет негосударственным акторам и малым странам получать разрушительные возможности, которые раньше были доступны только крупным державам. Любой конфликт в 2025 году может содержать значительную цифровую составляющую, что бросает вызов традиционным концепциям сдерживания и обороны.

Третий тренд — размывание границ между внутренней политикой и внешней политикой. Уличные протесты в Иране влияют на нефтяной рынок, электоральная политика США определяет подход к Ирану, энергетические потребности Китая формируют дипломатию на Ближнем Востоке — внутренние повестки проецируются на международную энергетическую сферу беспрецедентным образом. Эта взаимосвязь внутренних и внешних факторов увеличивает неопределенность в политике, поскольку лица, принимающие решения, должны одновременно реагировать на внутреннее давление и международные риски, а логика этих двух уровней не всегда совпадает.

Вернувшись к экранам в лондонском торговом зале, эти мелькающие цифры больше не просто отражают соотношение спроса и предложения, а стали реальным измерителем геополитической напряженности. В цене каждого барреля нефти теперь заложены масштабы протестов на улицах Тегерана, глубина политических расчетов Вашингтона, протяженность стратегического терпения Пекина и способность мирового рынка переваривать непредвиденные события.

Зимой 2025 года война между США и Ираном, возможно, не разразится, но кризис уже раскрыл более глубокую истину: глобальная энергетическая система переходит от относительно стабильной старой нормы к новой норме, полной неопределенности. В этой новой реальности нефть — это не просто товар, но и инструмент проекции власти, индикатор проверки союзов и разменная монета в управлении кризисами. Когда Трамп пишет твиты, иранские протестующие выходят на улицы, а китайские нефтеперерабатывающие заводы получают скидочную нефть, все они участвуют в одной сложной игре — ставки в которой касаются не только роста и падения цен на нефть, но и основных правил международного порядка XXI века.

В конечном счете, рынок адаптируется к новой модели ценообразования рисков, а трейдеры научатся распознавать реальные сигналы среди политического шума. Однако фундаментальное противоречие энергетической геополитики сохраняется: миру необходимы стабильные поставки энергии для поддержания экономического роста, в то время как страны-производители энергии все чаще используют свои ресурсы в качестве политического рычага. Пока это противоречие не будет разрешено, следующий резкий скачок кривой Brent — лишь вопрос времени.